Острие любви

Он учил подавать руку помощи. Значит, и ему должна быть подана рука. Но как мы сможем ему помочь, кто может спуститься в бездну ада и выйти оттуда с ним?

Обратимся с просьбой о помиловании к людям. Мы напишем о нем книгу, и пусть бьются сердца людей. И да будет каждый удар справедливым и пусть вершит правосудие, наказывая прощением. Пусть сердца людей вершат судьбу, заключившую себя в стены ада.

Что могло побудить человека к такому шагу? В нем была Великая борьба, и начало этой борьбы совпало с началом жизни.

Кто-то сказал, что так поступают только слабые люди. А смог бы ты поступить так? Не из страха, не по слабости, а по убеждению, по принципу.

Настоящая жизнь—это жизнь внутренняя, нравственная. И если не происходит переоценка жизненных принципов, едва ли можно сказать, что человек живет.

Кто ценит жизнь нравственную, тот вступает в высший мир.

Еще не все качества рождены, не все принципы сформированы, не все пути земные пройдены человеческой душой. Не все родилось в ней для того, чтобы могла она навсегда в мир Богов прийти. Но то, что в ней есть, то, что собрано, — это живет и пишет ее судьбу.

И случается так, что одно из качеств, один из принципов, при перетасовке, неожиданно занимает первое место в его судьбе, в его душе, в его мире. Пусть, временно, но все же первое, пусть, ненадолго, но и этого времени достаточно. И этот принцип говорит: «Больше жить нельзя. Неправомерно, нечестно, неискренне». Но принципа, который может быть ему противопоставлен, КОТОРЫЙ ОСТАНОВИТ ЕГО И СКАЖЕТ: « Жить нужно», — в это мгновенье нет.

Главенствующий принцип говорит: «нельзя жить», утверждая это всему миру. Мир не может противопоставить ему ничего, не может переубедить его — мир растерян, мир молчит.

Он не предал жизнь. Наоборот, он не остался лицемером, он смотрел жизни в глаза, не отвернувшись до последней секунды. Он мог бы жить, но он думал, что ему придется всегда быть с опущенными глазами. Такие люди не могут жить с опущенными глазами.

Как редко встречаются истинно убежденные люди.

Если мы разложим вопрос, рассматриваемый нами на составляющие, то пунктов, заслуживающих награды больше, но этот один перевесил все. Он успел, а остальные опоздали. Мы берем в присяжные людские сердца.

***

Ему холодно, голодно и страшно, но как проникнуть к нему, как помочь. Проникнуть к нему может только мысль. Но, какая же мысль способна проникнуть в ад, взять его за руку и вывести к свету? Этой мыслью может быть только луч любви. Огненный луч любви может проникнуть в темницы ада. В чем же его сила, как не в искренности. В чем его уверенность, как не в самопожертвовании. В чем же его надежность, если не в чистоте. Достаточной ли силой будет обладать любовь, чтобы осуществить задуманное? Это зависит от силы сердец, которые направят свою мысль сквозь толщину стен его тьмы, отделяющей его от нашего света.

При жизни говорили ему «тебе нужно сидеть в тюрьме». Но при жизни ему не повезло оказаться в тюрьме. Он успел отказаться от этого пути, так и не побывав в тюрьме. Отказался по убеждению, но видимо все сказанное сбывается, и ему пришлось оказаться в тюрьме после жизни.

Неужели не существует возможности освободить его? Неужели не существует исключения? Нет, исключения не существует. Но существует другой закон, позволяющий обитателям высшего мира спускаться в любой из низших миров.

Существу со светлой душой будет тяжело в мире тьмы. Но на некоторое время спуститься в бездну может Ангел. Если хотя бы один из ангелов согласился спуститься в бездну ада, он смог бы взять оттуда только одну душу, заплатив за это временем своей Ангельской Жизни. Может в три раза, а быть может и вполовину меньше станет его жизнь в расчет за Душу, обреченную на вечность пребывания в Аду. Какой Ангел может согласиться на подобную сделку? Только тот, который обязан своим восхождением Душе, павшей на дно Ада.

***

Но кто может утверждать, что своим даже не большим благополучием не обязан людям, преступившим черту небесного закона. Кто может утверждать, что сытостью своей не обязан нуждающемуся в малом, что свобода досталась ему не ценой тюрьмы того, кого он никогда даже не видел. Кто уверен, что умом своим он не обязан глупости брата своего, соседа или человека, живущего на другой стороне планеты. Кто может утверждать, что он сам по себе, что отделен от других, независим, свободен?

При жизни они были друзьями. Один был старше, другой — младше. Старший, учил Младшего, он передавал ему все светлое в себе. Он жил в младшем второй раз. Говорят, — если бы можно было начать все сначала, я бы жил по-другому. Старший друг жил «сначала», по-другому, в младшем. Он ограждал его от пути, по которому когда-то пошел сам, и открывал для него путь, по которому сам пойти не смог. Ведь никогда не поздно все начать сначала. Он все начал сначала в своем друге, в себе продолжая то, что нуждалось в продолжении, завершении и исполнении. Свой же путь, от которого оградил младшего друга, решил исчерпать, пройти до конца—за двоих.

Он совершал преступления, словно за двоих, исчерпывая первую часть своей судьбы. Но младший друг об этом не знал. Он, словно за себя и за своего друга ходил в школу, в кружок танцев, был примерным сыном. А вечером, после выученных уроков, они встречались, и две жизни, две судьбы сливались, хотя они и были неразлучны.

***

Всему дальнейшему была причиной история, произошедшая с братом старшего друга, который прочно и надежно шел по дороге воровской судьбы. Он был убит преступными авторитетами, делившими сферы влияния. Когда брат увидел безжизненное тело брата, воровская идея в нем умерла.

Неожиданно жизнь перевернулась, изменилась, причинив душе невыносимую боль, которая постепенно, рассеиваясь, оставляла за собой безнадежную, ничем не заполняемую пустоту. И любые мысли о новой жизни, категорически отвергалась. Конечно, в жизни других людей не так ярко выражены противоречия между добром и злом, но и в ней есть контраст, и в ней ест доля риска и азарта.

Нет, нет и нет. Преградой, плотным строем выстраивались эти слова перед каждой подобной мыслью, стремившейся пробиться в опустошенное сердце. Оно, сохраняя верность уже покинувшей его идее, отвергало, не впускало, отказывало.

Но, что же еще удерживало отчаявшуюся душу?

Тогда никто не мог ответить на этот вопрос. Да и никто тогда его не задавал. Этот вопрос начали задавать значительно позже, только после того, что произошло.

Большую часть его времени занимало общение с младшим другом из соседнего подъезда. Поздней зимней ночью раздавался телефонный звонок.

- Попросите, пожалуйста, к телефону моего друга, — говорил он родителям, — хочу пригласить его на вечернюю прогулку по зимнему городу.

- Если с тобой, тогда отпустим, — говорил отец и звал к телефону сына.

Сначала родители были против дружбы с преступником, ведь весь двор знал, чем занимаются братья. Но затем, убедившись, что это бесполезно, родители согласились. Тем более, что увидели положительное влияние этого общения. Против своего ожидания они увидели, что сын перестал общаться с преступной молодежью, хотя общался с одним из ее предводителей. В его речи не присутствовало ни одного жаргонного слова. Он не стремился к преступной жизни, хотя знал о ней даже больше, чем те, кто был старше него. Все было наоборот, и в этом была странность, необъяснимость и непонятность этого общения или вернее сказать, дружбы.

Какую цель в себе несла эта дружба? Тогда никто не задавал этот вопрос. Этот вопрос начали задавать значительно позже, после того, как случилось то, чего никто не ожидал.

Когда к телефону подошел младший друг, на другом конце провода раздался голос:

- Уважаемый друг, не желаешь ли ты составить мне компанию в прогулке по нашему прекрасному городу. Тополя, ветви которых покрыты снегом и освещены уличными фонарями, так прекрасны в зимнюю ночь.

Прогуливаясь по улицам родного города под нежный хруст свежего снега, младший друг слушал рассказы старшего о жизни, о людях, о законах, о чести.

Это были обыкновенные истории. Старший друг не учил его, советуя как поступать. Он просто рассказывал истории, которые сами по себе, своим смыслом, формировали и утверждали. И чем больше историй рассказывал он, тем меньше их оставалось. Но младший друг об этом не знал. Он не знал, что новые давно не возникают. Он не знал о том, что его друг не живет уже прежней, прошлой жизнью. Но он не знал также, что его старший друг не живет и новой, другой жизнью. Если можно было назвать жизнью их общение, тогда смело можно сказать, что он только этим и жил.

Как много значит, когда у тебя есть друг. Настоящий, бескорыстный, чистый. Пусть даже в два раза младше тебя. Неужели возраст преграда для дружбы?

Да, дружбы. Ведь у них была дружба, а это большая альтернатива. Это альтернатива, способная полноценно противостоять пустоте утраченного смысла.

***

В тот день, когда я уезжал служить в армию, мой старший друг всегда был рядом со мной. Как обычно, о чем-то рассказывал и давал множество напутственных пожеланий. Одно из них я запомнил особенно отчетливо. На всю жизнь оно врезалось в мою память. И особенно отчетливо я вспомнил его, когда узнал о случившемся, он словно произнес мне его снова. Я даже слышал изнутри его голос:

- Если тебе придется принимать сложное решение, выбирай тот путь, который позволит тебе остаться собой. Даже если это решение будет неправильным, но позволит тебе остаться собой, выбирай его смело.

Тогда, перед отъездом, я не придал значения его словам. Уже столько напутственных речей сказал он мне, что начинает заговариваться, — подумал тогда я, но ничего ему не сказал, чтобы не обидеть, наоборот, поблагодарил и пообещал, что поступать буду именно так.

И действительно, при первых же трудностях мне пришлось применить его урок и воспользоваться именно этим советом.

В результате избранного мною поступка, я приобрел еще большие трудности, но не жалел об этом, потому что собой быть не перестал. А оступившись и приняв, казалось бы, разумное решение, мог бы изменить себе. И сколько пришлось бы в себе переделывать для того, чтобы стать другим во всем остальном. Ведь нельзя же измениться в одном только. Если изменил хотя бы одному из своих принципов, который соответствует остальным и живет с ними в содружестве, согласии и спокойствии, то придется расставаться и с другими принципами, составляющими тебя. Они не захотят остаться с тобой — обязательно взбунтуются, и сколько ты потом не объясняйся с каждым из них в отдельности, сколько не оправдывайся — все равно с тобой не останутся.

Все окружающее было против меня. Единственный, кто был за меня, единственный, кто меня понимал, был я сам. И это было самым главным. Только это меня обнадеживало и вдохновляло. Каждое принятое мною решение выталкивало меня в новую реальность, в которой долго продержаться было сложно, и потому приходилось снова выбирать. В результате, я был изгнан из мира прежнего, и принят в другом мире. Со мной происходило что-то странное и необычное. Я не мог ни с кем поделиться своими размышлениями и переживаниями, опасаясь, что меня не поймут, что примут за душевнобольного. Единственный человек, с которым я бы мог поделиться происходившим, был мой старший друг, но он находился, в то время, очень далеко. А никому другому доверить свои переживания я не мог. Я не видел рядом человека, который мог бы меня понять.

То, чем я занимался последнее время, можно было назвать самосохранением. Я совершал поступки, которые мне позволяли остаться собой. Да, всего лишь собой. Нет, не стать лучше, совершеннее, добрее. Только лишь остаться собой, в результате чего я погружался в глубину неведомого мне туннеля. Я всасывался им. Этот туннель был жизнью, его стены ежедневно окружали меня. Они были небом и землей, сливающимися на горизонте. Я знал, что понять меня сможет только мой старший друг, и потому ни с кем другим не делился своими размышлениями.

Он часто мне снился. А затем перестал. После этого я заметил, что больше не всасываюсь этим таинственным туннелем. Как будто бы все остановилось, успокоилось, уладилось.

Я почувствовал, что сильно изменился. Хотел сохранить себя, остаться неизменным, а стал совершенно другим. Тогда, во время движения в туннеле, я, возможно, не мог рассмотреть изменения, которые происходили во мне. Все так быстро менялось, я, словно находился в поезде, в окнах которого мелькали жизненные сюжеты. Мое внимание было поглощено внешним: быстро меняющимися стенами туннеля. Теперь же я чувствовал себя, словно выплюнутым этим туннелем. Я чувствовал себя, плавающим в каком-то большом озере. И теперь, оказавшись в покое, я смог осмотреться, рассмотреть себя и новый мир.

Что-то во мне было от прежнего, но все — же я стал совершенно другим. Я всматривался, вспоминал, знакомился, обживался.

С нетерпением я ждал завершения срока моей службы в надежде на то, что после возвращения все изменится. В первый же день моего приезда я узнал о случившемся.

- Почему вы не написали мне раньше? – спросил я у родителей.

- Мы знали, что ты сильно расстроишься, и опасались сообщать тебе, — ответили они.

Я стоял у могилы моего старшего друга, но мне не верилось, что его нет. Я чувствовал, что он есть, что он где-то рядом – очень, очень близко. Я это знал. Я был абсолютно в этом уверен. Но, в то же время, передо мной была его могила, на которой было написано его имя. Как можно было совместить эти два факта? Я стоял у его могилы и, в то же время, чувствовал его присутствие рядом.

- Почему это произошло? – был первый вопрос, который я ему задал. Через несколько секунд, я услышал ответ. Он отчетливо прозвучал из глубины моего сердца:

- Если тебе придется принимать сложное решение, выбирай тот путь, который позволит тебе остаться собой. Даже если это решение будет неправильным, но позволит тебе остаться собой, выбирай его смело.

В тот день долго я беседовал с ним. Все было так же, как и раньше. Я рассказывал ему о себе, задавал вопросы, слушал. Все было так же, как и раньше, только он был невидим для меня, и голос его звучал не снаружи, как раньше, а у меня внутри.

Больше туда я не приходил, потому что общаться с ним мог в любом другом месте.

Постояв над земляным холмиком, усыпанным лепестками отцветшей яблони, младший друг вернулся в город и зашел туда, где жил его старший друг. Дверь открыла мать.

- А, заходи, заходи, — сказала очень постаревшая мать. – Вот, держи. Это он просил передать тебе, когда со службы вернешься. — И она передала младшему другу небольшой сверток.

Дома младший друг развернул сверток. Перед ним лежал большой нож. Этот был старинный, антикварный нож, тонкой работы, который ему очень нравился. Часто он просил своего друга: — Дай подержать нож.

И когда нож оказывался в его руках, он чувствовал, как все его существо преображается, становится чище, благороднее, справедливее.

- Неужели нож может так быстро изменить человека? – спрашивал сияющий младший друг.

- Смотря, какой нож, — отвечал старший, — ножи бывают разные, как и люди.

И вот теперь этот нож лежал перед ним и принадлежал ему.

С одной стороны, это очень радовало младшего друга, с другой стороны, в несколько раз усиливало его горе.

- Неужели может и радость и горе существовать одновременно в одном и том же предмете, в предмете, которым был обыкновенный нож? – младший брат не отрывал глаз, наполненных слезами, от лезвия ножа.

Правду говорят люди: время лечит любые раны. Прошло время, горе превратилось в историю, незабываемую, родную, близкую для сердца историю. Все менялось вокруг, неизменной оставалась эта история.

Однажды, размышляя о жизни, он подумал: — Все меняется вокруг, все подвержено переменам. Стареют родители, подрастают дети, взрослеем мы. Только история о моем старшем друге остается неизменной. Неужели она не подвержена закону перемен? Неужели она вечно будет неизменной и неизменной перейдет от моих детей к моим внукам?

Через несколько дней приснился сон. Будто во сне ангел с золотистыми крыльями спрашивает его:

- Если бы была у тебя возможность спуститься на девятый уровень ада и выйти оттуда вместе с твоим старшим другом, пожертвовав при этом половиной жизни?

- Всю отдам, — ответил он ангелу.

- Тогда держись за мою руку крепко.

И он взял ангела за руку, и земля расступилась под ними, и падали они в пропасть. И через время оказались у большой двери.

- Открывай, — сказал ангел, — за ней друг твой. Если сможешь открыть, уйдешь вместе с ним.

И вот он взялся за ручку двери и со всей силы потянул на себя. Дверь была заперта. Тогда со всей силы ударил в дверь ногой. Дверь оставалась неподвижной. Тогда он пальцами пытался проникнуть в щель между дверью, чтобы поднять ее, но пальцы не проходили в щель.

- Наше время заканчивается, — строго сказал ангел, — если ты не сможешь открыть, мы вернемся вдвоем.

- Помоги мне, ты же ангел!

- Ты должен сам, — ответил ангел.

И тут, сразу же, он вспомнил о ноже, вытащил его, и со всей силы воткнул лезвие ножа в замочную скважину двери девятого уровня ада. И даже повернуть нож не успел, как дверь открылась. Он забежал в дверь, взял за руку друга своего и вышел вместе с ним.

- К чему этот сон? – спрашивал он у друзей.

- К лучшему, — отвечали они, как будто бы, знали, к чему.

Вскоре позвонил двоюродный брат и сообщил новость о рождении сына.

- Как назвали? – спросил он. Двоюродный брат назвал то же имя, которое было у старшего друга.

- Неужели душа моего старшего друга родилась в сыне моего брата? А может быть все это просто случайность? А как хотелось верить в то, что это не случайность, что это действительно так. А что мешает мне верить, что это действительно так? Ничего, — ответил он сам себе. – Вот и буду верить и скажу ему при встрече, лежащему в колясочке детской: « Ну что, кто теперь из нас старший друг, я или ты?»

***

Однажды в трудную минуту захотелось ему на нож посмотреть. Обычно все проблемы решались быстро после того, как он на лезвие ножа, переданного ему старшим другом, смотрел. Но на обычном месте ножа не оказалось. У всех близких расспросил, никто не брал. Да и в дом никто зайти не мог.

- Куда же он мог подеваться? – задавал он себе вопрос, снова и снова обыскивая весь дом. Ткань, в которую нож был завернут, оставалась на месте, слегка смятая, а самого ножа не было.

- Наверное, он так и остался в замочной скважине. Да это и к лучшему, теперь, если кому-то будет позволено спуститься туда за своим близким человеком, нашим ножом он свободно сможет открыть дверь. Главное, чтобы было чем расплатиться.

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Одноклассники